Создание общества женщин — жертв сталинских преступлений
인물이오시프 스탈린, 펠릭스 제르진스키 용어АЛЖИР (악몰린스크 조국반역자 아내 수용소), 조국반역자 가족, 굴라크, 대숙청 사건대숙청
«Немногие сегодняшние читатели знают о существовании в 30—[неразборчиво]-х годах многотысячной армии репрессированных членов семей, о юридическом и политическом феномене „жена“, о „лагерях жен“». Эти слова Галины Колдомасовой, автора одного из писем в редакцию «Работницы», опубликованного в № 10 за минувший год, вызвали множество взволнованных откликов. Отозвались люди, тоже прошедшие через лагеря, их дети, внуки, делятся пережитым, хотят установить связь с автором письма в надежде узнать подробности о погибших близких, восстановить утерянные связи с друзьями тех трагических лет.
Вот одно из них.
Честно говоря, тяжело о том времени говорить. Привезли нас в голую степь под Акмолинском, и мы это ровное пустое место стали «обживать».
До войны тут был лагерь строгого режима — ни переписки, ни радио — ничего нам не полагалось. Я, например, первое письмо от старшего сына — он был тогда в Германии — получила во время войны. Весь лагерь его читал. Нам ведь, когда отправляли туда, сказали, что мы никогда больше детей своих и мужей не увидим. Арестовали меня в сентябре 1937 года, через несколько месяцев после ареста мужа, а летом 38-го начался мой тяжкий путь.
Самое страшное было — этапы, пересыльные тюрьмы. В лагерь я прибыла совершенным дистрофиком, меня даже на работу не брали. Но так получилось, что моя соседка по нарам оказалась хорошая женщина. Она работала в пекарне. Стала меня подкармливать, и я поднялась как на дрожжах — молодая же была. Скоро пошла на работу. Была возчиком, водовозом, грузчиком, на стройках работала. Однажды меня лошади по степи понесли, повозка опрокинулась. Думали — все, не встану. Но лежала дней десять, не больше, и опять пошла на работу. В столовой посуду мыла, подавальщицей была, а потом — может, дело мое еще раз просмотрели — взяли меня работать на склад, позже перевели зав. складом. Тут я и работала до самого последнего дня заключения и дальше, до отъезда в Москву, уже по вольному найму...
Когда меня арестовали, младшему было 2 года, его отправили в детский дом. В 1942-м я стала писать ему письма, а вместо обратного адреса ставила, как полагалось, номер почтового ящика. И он, представляете, сбежал! Ему было 10 лет, каким-то чудом добрался до Акмолинска и стал там по городу разыскивать этот самый почтовый ящик. Понимаете, в буквальном смысле почтовый ящик! Его поймали, отправили обратно. В детдоме в наказание за побег посадили в карцер. Я об этом ничего, конечно, не знала. Но в это время как раз кончился срок моего заключения, я вышла на вольное поселение. И я умолила своего начальника разрешить взять к себе сына. Одна наша сотрудница, служащая конторы, поехала в командировку и заодно по моей просьбе забрала его из детского дома. Буквально за день до того его вернули из Акмолинска. А если бы она приехала на два дня раньше, мы могли никогда не встретиться. Мы встретились в Акмолинске, и сын меня не узнал. Дотронется — и отдернет руку. Когда я привела его к себе — у меня была уже своя крохотная комнатка, — показала ему фотографию: вот бабушка, вот я, брат, а это ты. Только тогда он мне поверил. Потом, уже взрослым, он погиб на атомном ледоколе...
О судьбе мужа я узнала только из документов, когда оформляла персональную пенсию, узнала, что он был расстрелян. Еще ничего не зная о его судьбе, я как-то видела сон: стоит лицом ко мне, а чья-то рука за его спиной заносит над ним нож. И он этого не видит. Я запомнила число, когда видела этот сон: 26 августа 1938 года. Много лет спустя узнала, что именно в этот день был вынесен ему смертный приговор. Хотите верьте, хотите нет, но было именно так...
В лагере мы не сразу узнали, что началась война — у нас ведь не было никакой информации извне. А когда узнали, такой плач стоял! Понимаете, если б кто-нибудь сказал нам: «Идите на фронт, идите», — пошли бы не раздумывая санитарками, бойцами. Помню еще, в тюрьме в Саратове загнали нас, человек шестьсот, в огромное помещение — бывший швейный цех. И две женщины тихо запели: «Широка страна моя родная». Ну кто не знал тогда эту песню? И тут началось страшное: истерика, плач, крик жуткий, мороз по коже, истерический смех. Охрана, врачи — все были бессильны...
Сейчас мне очень трудно, поймите, объяснить, что мы чувствовали тогда, как пытались понять, осознать, что происходит... Ведь если о ком-то я могла что-то не знать, то о себе я знала все. И если меня пришли арестовывать, значит, это жуткая, трагическая ошибка. И о муже... Ведь он большевик, подпольщик, с Дзержинским работал, замечательной храбрости человек. Его поляки пытали, огнем жгли, и он выдержал, не сломался. Мог ли он быть врагом народа? Нет. Но где-то очень глубоко жила, как понимаю теперь, трагически наивная надежда: Сталин ничего не знает, он за железной стеной.
Хочу попробовать найти свою подругу по лагерю Настю Хохловкину. Много мы с ней пережили. Мы были вместе до самого нашего освобождения из заключения, вместе жили и работали уже как вольнонаемные...
...За эти годы я встречала много мужественных, высоких в своей честности людей. И Настя Хохловкина была такой. Очень маленькая, худенькая, скромная женщина, большой души человек. До ареста она жила в Москве, потом уехала в Симферополь к родственникам. У нее там дочка осталась, а сына — ему 16 лет было — угнали в Германию. Она очень из-за этого страдала. Свое страдание изливала в стихах. Как-то, когда мы уже вышли на свободу, я попросила у нее разрешения переписать некоторые.
Мы от полей сражения далёко,
Над нами не взрываются гранаты,
И в небе самолетов вражьих клекот
Не нарушает наш покой проклятый.Не будит нас протяжный рев сирены —
В ночной тиши внезапная тревога.
Над нами кровля. Крепки наши стены,
И дни размерены томительно и строго.Нас не коснутся ни бои, ни тризны.
Проходит мимо ураган событий,
И кто-то сохраняет наши жизни,
Ненужные и всеми позабытые.Как тысячи других и мы отдать готовы
И кровь и жизнь за родину свою.
Скажите нам единственное слово,
Проверьте нас в любом бою.1942 г.
Я проводила ее в Симферополь. И больше ничего о ней не знаю. Может, найдется, откликнется...
И еще вот о чем думаю я сегодня. Нас, наверное, не так уж много осталось — мне вот уже 84 года. Нас раскидало время, нас долгие годы судьба заставляла молчать. Многие потеряли не только друзей — самых близких: мужей, детей, которых, быть может, ищут до сих пор. Одинокая, часто на грани бедности старость — удел многих и многих моих подруг. Но ведь сегодня мы могли бы объединиться, найти друг друга, помочь тем, кто нуждается в поддержке. Уверена, что не я одна думаю сейчас об этом. Может быть, журнал «Работница», один из самых читаемых женщинами, помог бы нам?
Клавдия Александровна Науйокайтис.
Москва.
От редакции
Мы совершенно согласны с Клавдией Александровной и надеемся, что ее слова найдут отклик у многих из миллионов наших читателей, и «Работница» со своей стороны готова приложить все усилия, чтобы смогла осуществиться эта идея — создание такого общества, которое объединило бы женщин, ставших жертвами сталинских преступлений, жен репрессированных.
Но мы хотим сказать и о том, о чем сами они не скажут. Мы же должны, обязаны это сделать. Сегодня мы заново, с болью и горечью, обретаем память о жертвах преступлений сталинщины. Память, без которой нам не прожить. Потому что это не только скорбь о миллионах потерянных жизней и о каждой изломанной судьбе. Это гнев и стыд, без которых нет и не может быть очищения. «А не хватит ли? — говорят нам. — Сколько можно ковырять язвы?» Ах, как боятся «хранители спокойствия» потревожить нервы и разум общества!
Но более тридцати трех тысяч человек, что в конце ноября побывали в Доме культуры МЭЛЗа, не стремились оградить себя от жестокой правды. Именно здесь проходила по инициативе журнала «Огонек» Неделя совести. Это был реквием по жертвам сталинских репрессий. Реквием, обращенный к нашей совести.
В битком набитой комнате, где все дни работали активисты общества «Мемориал», люди медленно двигались вдоль стен. На них сверху донизу — списки. Тысячи фамилий, собранных в архивах членом общества «Мемориал» Димой Юрасовым. От строчки к строчке сотни, тысячи глаз искали родные имена... Часами стояли люди у Стены памяти — читали и перечитывали скупые документы истории: письма, листки из дневников и справки, справки, отпечатанные на машинке, — «посмертно реабилитирован». На долгие годы это были единственные, сказанные обществом, слова покаяния...
Сейчас мы отдаем долги — совести, памяти. Мемориал — это тоже наш долг, перед прошлым и перед будущим, которому мы обязаны не позволить впасть в забывчивость. И потому растет сейчас фонд на строительство Мемориала жертвам репрессий — более 57 тысяч рублей было собрано только за время Недели.
Но есть и еще один долг, забыть о котором мы не имеем права. Люди, прошедшие через испытания, которые, кажется, не может вместить и вынести человеческая жизнь, об этом долге нам никогда не напомнят.
Но мы разве можем не видеть, как беспощадна старость, тем более, если позади голод и холод лагерей, боль и унижения пыток; как мала пенсия, и одиночество, на которое обрекла сталинщина, многим не оставило надежды на поддержку собственных детей.
Да, уже говорилось в печати, по телевидению о необходимости государственной помощи тем, кто на себе испытал жестокость репрессий и равнодушное молчание многих десятилетий после них. Все так. Но если мы сегодня собираем народные деньги на памятник павшим, разве не должны подумать о живых?!
Клавдия Александровна Науйокайтис говорит о том, что, объединившись, женщины, ставшие жертвами репрессий, могли бы помочь друг другу. Мы знаем, что многие делают это всю жизнь добровольно и бескорыстно, насколько хватает сил и здоровья. Но ведь если бы у такого общества был и свой собственный денежный фонд, если бы с этими женщинами рядом стали мы с вами — может, хотя бы это позволило отдать им малую часть нашего долга? Мы считаем, что такой фонд необходим! Подумайте об этом, подумайте!
Мы будем ждать ваших писем, любых ваших предложений!