Атеизмъ

Соціальный миѳъ

Читатель замѣтилъ, конечно, что то міросозерцаніе, абрисъ котораго данъ въ настоящемъ этюдѣ, не менѣе послѣдовательно атеистично, чѣмъ міросозерцаніе почтеннаго біолога.

Однако, міросозерцаніе это я склоненъ считать религіознымъ. Религіозный атеизмъ? Да, почему бы нѣтъ? И замѣтьте при томъ съ полнѣйшимъ отрицаніемъ метафизики, а потому и всякой жизни потусторонняго бога; ибо отрицатели бога часто оставляютъ въ своемъ міровоззрѣніи его тѣни. Отрицаетъ нашъ реализмъ и посюсторонняго бога и всѣ тѣни его,—это міросозерцаніе чуждо пантеизму, тому имманетному пантеизму, который исповѣдуется теперь даже нѣкоторыми католиками.

Но что же тогда религіознаго въ нашемъ атеизмѣ?

Постараюсь отвѣтить на этотъ вопросъ со всевозможной краткостью, ибо болѣе пространный отвѣтъ на него данъ мною въ статьѣ «Будущее религіи» въ «Образованіи» и особенно въ моей книгѣ «Религія и соціализмъ» [8].

Сущность религіи заключается на мой взглядъ въ стремленіи положительно разрѣшить вопросъ о противорѣчіи законовъ жизни (потребностей человѣческихъ) и законовъ природы. Старыя религіи и религіозно-философскія системы разрѣшили этотъ вопросъ, истолковывая міръ (выраженіе Маркса), именно утѣшая себя представленіемъ о немъ, какъ о внѣшнемъ проявленіи человѣкоподобной, умолимой или прямо благой воли; новая религія разрѣшаетъ его, передѣлывая міръ (выраженіе Маркса). Миѳы замѣнились наукой, магизмъ—техникой. Но цѣль осталась прежняя: подчиненіе природы и максимумъ развитія жизни. Цѣль эта огромна, даже безконечна и содержитъ въ себѣ implicite всякое благо и всякую красоту. Это разъ.

Второе. Сознаніе этой цѣли (безсознательное сначала), какъ цѣнной сущности органическаго и историческаго прогресса, сливаетъ нашу личность и ея субъективныя чаянія съ объективнымъ потокомъ явленій, или вѣрнѣе, съ бѣгущимъ и ширящимся въ океанъ явленій потокомъ жизни, говоря широко, и максимальной и плодотворнѣйшей жизнью—пролетарскимъ движеніемъ, говоря узко.

Личность получаетъ при этомъ самое интенсивное и многоцвѣтное содержаніе, максимально организованное какъ съ точки зрѣнія причинности (познаніе органической и соціальной эволюціи), такъ и съ точки зрѣнія цѣли (идеалъ наиполнѣйшей красоты бытія черезъ наивысшую мощь человѣка), т. е. личность становится мыслимо богатѣйшей и опредѣленнѣйшей, или по преимуществу личностью, и въ то же время переходитъ предѣлы личности, воспринимая себя, какъ цѣнное звено въ неумирающей цѣпи поколѣній, все болѣе прочно и внутренно спаянныхъ единствомъ движенія къ идеалу. Безсмертіе обрѣтается въ видѣ. Личность приходитъ къ религіозному отрицанію себя во имя высшаго, богатѣя и расцвѣтая въ силу этого отрицанія.

Но надежда на побѣду красоты и блага, на блаженство и мощь, съ одной стороны, и радостная преданность высшему, разбивающая рамки оторванной жизни, подымающая ея скоротечность до вѣчнаго значенія — это душа религіи. Самъ богъ былъ только оболочкой этой души. Мнѣ кажется, что мы назовемъ чувственную сущность соціализма довольно точно, когда скажемъ, что это религіозный атеизмъ.

Подробности въ другомъ мѣстѣ.

Но такъ ли ужъ у насъ и нѣтъ бога? Вѣдь представленіе о богѣ имѣетъ въ себѣ нѣчто вѣчно прекрасное?

Вѣдь въ этомъ образѣ (когда эта идея выражена въ образѣ) все человѣческое поднято до высшей потенціи, отсюда красота его (пока или поскольку это образъ, т. е. ярко отражающій идеи символъ). Это вѣрно.

Іосифъ Дицгенъ, весьма часто обрушивающійся на религію, самъ былъ человѣкомъ глубоко религіознымъ. Но если его міровоззрѣніе было шагомъ впередъ, по сравненію со старыми метафизиками, то какъ религія (потому что оно тоже религія, какъ бы Дицгенъ не отмахивался отъ этого «поповскаго термина»), оно, на мой взглядъ, шагъ назадъ.

Послушаемъ Дицгена. «Мы можемъ при помощи нашего интеллекта властвовать надъ матеріальнымъ міромъ только формально. Въ небольшихъ размѣрахъ мы можемъ управлять его измѣненіями или движеніями по нашему желанію, но субстанція вещей въ цѣломъ, матерія en general стоитъ выше всѣхъ умовъ. Наукѣ удается превращать механическую силу въ теплоту, электричество, свѣтъ, химическую силу и т. д., и ей, можетъ быть, удастся превратить всю матерію въ силу или наоборотъ, и представить ихъ въ видѣ различныхъ формъ одной и той же сущности; но все же она можетъ измѣнить только форму, сущность остается вѣчной, непреходящей и неразрушимой. Интеллектъ можетъ подмѣтить пути физическихъ измѣненій, но это — матеріальные пути, и гордый духъ можетъ только слѣдить за ними, но не предписывать имъ. Человѣкъ со здравымъ разсудкомъ долженъ постоянно помнить о томъ, что самъ онъ вмѣстѣ съ «безсмертной душой» и разумомъ, гордымъ своей познавательной способностью, только подчиненная часть мірового цѣлаго, хотя наши современные «философы» все еще заняты фокусомъ, какъ превратить реальный міръ въ «представленіе» человѣка. Религіозная заповѣдь: «ты долженъ любить Бога больше всего» можетъ быть переведена на соціальдемократическій языкъ такъ: «ты долженъ любить и обожать матеріальный міръ, тѣлесную природу или жизнь плоти, какъ первоначальную причину вещей, какъ бытіе безъ начала и конца, которое было, есть и будетъ отъ вѣка и до вѣка».

Это ли не религія? И богъ найденъ. «Ты долженъ любить и обожать матеріальный міръ».

«Ты долженъ любить папу и маму, чтить власти предержащія и т. д.». Не напоминаетъ вамъ? И это «долженъ».

«За что, г. учитель? за что я долженъ обожать матеріальный міръ?»

«Онъ первоначальная причина вещей»

«Ну, и на здоровье. Я ее вовсе не просилъ рождать вещи, ни меня въ томъ числѣ. Если бы она, г. учитель, создала меня для счастья и разумно заботилась бы обо мнѣ (какъ учатъ попы о Богѣ), тогда дѣло другого рода, а то родила меня эта первопричина, съ позволенія сказать, сдуру и забросила меня въ кучу остальныхъ своихъ дѣтей, которыя всѣ равны передъ лицемъ ея равнодушія».

«Но она — безъ начала и конца!»

«Ну такъ что же такое? Но она также безъ сердца, безъ головы, безъ любви, безъ памяти. Тѣло ея — тѣло дѣтей ея, бытіе ея — бытіе вещей конечныхъ. Скажите вашу мысль прямо, г. учитель, я—одна изъ вещей—долженъ любить ихъ совокупность? Такъ? По правдѣ, я и люблю. За разнообразіе, мощь этого потока. Но обожать? За что? Зачѣмъ? А если я самая лучшая изъ безконечности вещей? Я вотъ склоненъ думать, что не человѣкъ долженъ стать на колѣни и склонить голову передъ природой, а она... Впрочемъ ни колѣнъ, ни головы у нея нѣтъ. Моя мысль: если бы камни получили языки, они должны были бы возопить намъ: «Осанна, сынъ человѣческій, благословенъ грядый». Поклоняться матеріальному міру—идолопоклонство. И христіанскій богъ много лучше, добрѣе. У него только одинъ маленькій недостатокъ. Именно тотъ, что онъ не существуетъ, и что слѣдовъ его невозможно нигдѣ открыть. Когда придетъ ко мнѣ христіанинъ и скажетъ: «преклонись передъ Высшимъ Добромъ», я скажу ему: «не вижу его, и сердцемъ не чувствую его, вижу міропорядокъ, исполненный борьбы, предоставленный себѣ; въ небѣ, гдѣ ты видишь бога, вижу холодную безконечность и безпредѣльный вальсъ солнца и планетъ, въ огромномъ большинствѣ безсмысленныхъ, ибо нѣтъ жизни въ нихъ. Чему поклонюсь?»

Тутъ подходитъ Дицгенъ. «Матеріи поклонись, Міру, Универсу за то, что онъ очень большой, больше всего самаго бо́льшаго».

Я скажу ему: «отыди отъ меня, искуситель, хочешь, что бы я падши поклонился низшему меня?»

И остаюсь я безъ бога. Потому что его нѣтъ ни въ мірѣ, ни внѣ міра.

И однако...

Жоржъ Сорель говоритъ: «всеобщей стачки можетъ быть, и даже навѣрное, не будетъ никогда, но надо поддерживать идею ея въ умахъ пролетаріата, какъ соціальный миѳъ, какъ руководящую, предѣльную идею, чтобы постоянно стремиться достичь той степени силы, какая предполагается нашимъ понятіемъ».

Прескверное ученіе. Такъ какъ соціальная революція отождествляется съ grève générale, то и она отправляется въ область миѳовъ. Между тѣмъ она есть реальнѣйшая реальность, а именно несомнѣнно предстоящее.

Но теорія соціальнаго миѳа какъ нельзя примѣнимѣе въ области новаго религіознаго сознанія (пролетарскаго, а не аристо-бердяевскаго). Богъ, какъ Всезнаніе, Всеблаженство, Всемогущество, Всеобъемлющая, Вѣчная жизнь—есть дѣйствительно все человѣческое въ высшейпотенціи.

Тогда такъ и скажемъ: богъ есть человѣчество въ высшей потенціи. Но человѣчества въ высшей потенціи не существуетъ? Святая истина. Но оно существуетъ въ реальности и таитъ въ себѣ свои потенціи. Будемъ же обожать потенціи человѣчества, наши потенціи и представлять ихъ въ вѣнцѣ славы для того, чтобы крѣпче любить ихъ.

«Да пріидетъ царствіе Божіе». Regnum gloriae, апоѳеозъ человѣка, побѣда разумнаго существа надъ прекрасной въ своемъ неразуміи сестрой его — природой.

«Да будетъ воля Его», его хозяйская воля отъ предѣла до предѣла, т. е. безъ предѣла.

«Да святится имя Его». На тронѣ міровъ возсядетъ Нѣкто, ликомъ подобный человѣку, и благоустроенный міръ устами живыхъ и мертвыхъ стихій, голосомъ красоты своей воскликнетъ: «Святъ, святъ, святъ, полны небо и земля славы твоей».

И человѣкъ-богъ оглянется и улыбнется, ибо вотъ все добро зѣло.

И опочитъ, добравшись до своей священной субботы? Да нѣтъ же. Вѣдь все это только символы нашей предѣльной идеи — идеи безпредѣльнаго роста мыслящей и чувствующей жизни.

А если Парки внезапно перерѣжутъ нить бытія нашего вида? А если вмѣсто безконечнаго пути страданій, труда, борьбы,—пути, усыпаннаго розами побѣдъ — провалъ внизъ, въ тлѣніе, въ неорганическое, гибель цѣнностей? Ну что же? Исторія человѣка будетъ божественнымъ фрагментомъ!

Если бы существовали въ мірѣ тѣ внѣміровыя пустоты, о которыхъ говоритъ Эпикуръ, и въ нихъ жили бы чудесные, но безсильные и безвольные боги, которыхъ онъ съ улыбкой признавалъ, они навѣрное съ восторгомъ и тревогой слѣдили бы божественно-разверстыми очами своими за судьбою страшнаго, растущаго бога, человѣка.

Нужно было совершенно исключительное, совершенно случайное совпаденіе условій, учатъ біологи, чтобы возникла протоплазма. Немножко суше, холоднѣе, жирнѣе, и возможности появленія слабой завязи божества, пѣнистаго комочка бѣлковаго вещества, не было бы. Но завязь явилась. Нить запрялась, потекла, ширясь, превращаясь въ въ ленту, полосу, потокъ, превращая землю, организуясь и организуя, заливая міръ блескомъ мысли и чувства. И вдругъ — трахъ — все полетѣло въ провалъ.

Тогда прекрасные, но безсильные боги, среди бури отчаянія, носясь на своихъ большихъ безшумныхъ крыльяхъ, стали бы рвать свои волосы, лили бы слезы изъ своихъ немеркнущихъ глазъ и, рыдая, говорили бы: «Бальдеръ умеръ, умеръ!». Стало бы пусто, темно и глупо въ этомъ огромномъ мірѣ.

Но вотъ они остановились бы среди оргіи своего горя, они устремили бы напряженный взоръ на другую планету, гдѣ-то тамъ, среди равнинъ безбрежности, на другую планету, одѣвшуюся ризой надежды, изумрудно зелеными лучами, какими свѣтимся мы среди небесъ,— тамъ вновь въ теплой плещущей волнѣ, въ щели скалъ возникъ пѣнный комочекъ, и флорой и жизнью сталъ покрываться новый шарикъ.

«Можетъ быть этотъ», шепчутъ боги.

Сейчасъ однако они шепчутъ это о насъ.

Будемъ помнить, что мы атомы ростущаго бога.

Все проникнуто свѣтомъ, жизнью, борьбой въ нашемъ атеизмѣ.

Насъ, идеологовъ, поднимаютъ вверхъ волны пролетарскаго моря. Самоувѣренность молодой стихіи — рабочаго класса рождаетъ въ сердцахъ нашихъ атеизмъ гордый, полный упованій. Сбросимъ ветхій плащъ сѣраго матеріализма. Если наши матеріалисты бодры и активны, не въ примѣръ Ле-Дантеку, то вѣдь это вопреки ихъ матеріализму, а не въ силу его. Такъ было и съ ихъ настоящими учителями-энциклопедистами. Но буржуазнымъ разрушительнымъ путемъ былъ матеріализмъ, какъ рѣзкая антитеза вредному мистицизму стараго режима. Пролетаріату нуженъ гармоническій синтезъ, подымающій обѣ противоположности, претворяющій ихъ въ себѣ и уничтожающій ихъ.

Этого синтеза мы всѣ посильно ищемъ. Можетъ быть заблуждаемся, но ищемъ радостно и прилежно; сердитые окрики заслуженныхъ ветерановъ-капраловъ насъ не остановятъ:

„Да, были люди въ наше время, Не то, что нынѣшнее племя, Богатыри, не вы“,

ворчатъ капралы.

«Дяденька, тѣ умерли, а намъ жить надо своимъ умомъ».

Капралы командуютъ:

„Дружно, дѣтки, всѣ заразъ: Буки азъ, буки азъ“.

«Дяденька, да что же все азы твердить? Пора перейти хоть къ складамъ».

А. Луначарскій.

Примечания автора

1. Конечно, это не единственная причина ихъ непріязни къ матеріализму. ↩
2. Конечно, какъ мы уже сказали, для діалектическаго, историческаго матеріалиста присутствіе сознанія въ мірѣ не такъ безотрадно, какъ для неисторическаго Ле-Дантека, но до вершины радостнаго и живого монизма такому матеріалисту далеко. ↩
3. По крайней мѣрѣ, отъ нея не останется и слѣда послѣ окончательнаго изгнанія изъ него стараго метафизическаго матеріализма. ↩
4. Вся эта цитата взята изъ сочиненія «Philosophie der Sozialdemokratie». ↩
5. Изд. Правды, стр. 47. ↩
6. Воображеніе, мысли суть зародышевыя дѣйствія, незаконченныя реакціи, играющія біологически колоссальную роль, ибо результатомъ возможности внутренне пережить разныя положенія является, какъ мы это можемъ констатировать по опыту, необыкновенная цѣлесообразность окончательной и полной реакціи организма. ↩
7. Еще одинъ примѣрикъ «широкой діалектической терпимости» Дицгена: «разжирѣвшій буржуа рискуетъ задохнуться въ собственномъ жиру, но онъ слишкомъ завистливъ и жаденъ, чтобы честно оплачивать рабочихъ». (Фил. Соц.-дем. стр. 94., русск. изд.). ↩
8. Готовится къ печати въ изд. «Шиповникъ». ↩