Сухановский застенок

Александр Аннин, «Неделя», № 43, 1989

Из пелены исторического тумана постепенно выплывают все новые острова проклятого архипелага по имени ГУЛАГ. Не только затерянные в необъятной сибирской тайге, но и ближние, которые, казалось, не спрячешь от людских глаз. И тем не менее...

Что мы знаем о Сухановской секретной особорежимной тюрьме в Подмосковье, близ города Видное? Кое-что о ней можно прочесть в воспоминаниях репрессированного работника Наркоминдела Е. Гнедина, помещенных в седьмом номере журнала «Новый мир» за прошлый год. О ее существовании упоминал А. Солженицын в своем «Архипелаге ГУЛАГ». И все. Тюрьма эта остается одним из самых таинственных мест заточения и истязания тысяч людей во времена Сталина. О ее существовании — в отличие, скажем, от Лефортовской строгорежимной тюрьмы или Внутренней тюрьмы НКВД СССР на Лубянке — не подозревали даже местные жители. Распространялась версия, что здесь находится секретное военное предприятие. Узников провозили на территорию в машинах с надписями «Хлеб», «Молоко».

Возникла тюрьма следующим образом. На этом месте при царе Алексее Михайловиче был построен монастырь Екатерининская пустошь, где доживали свой век видные московские священнослужители. После революции монастырь был закрыт, и его строения отдали для дома отдыха архитекторов.

К 1937 году Лефортовская тюрьма, очевидно, перестала справляться с выпавшей на ее долю нагрузкой. Потребовался филиал, который должен был находиться недалеко, но за городом, в полной секретности. Лучшего места, чем древний монастырь возле деревни Суханово, не отыскали. Распоряжением М. И. Калинина территория вокруг монастыря и его постройки перешли в распоряжение НКВД. А на средства этого ведомства было построено жилье для персонала дома отдыха архитекторов, которые с той поры стали проводить досуг в усадьбе Волконских.

Бывший лейтенант МГБ П. В. Мальцев в Сухановской тюрьме работал надзирателем с 1939 года вплоть до ликвидации тюрьмы в 1953 году. Был переведен сюда из Соловецкой тюрьмы особого назначения. За преданность делу получил два ордена и наградное оружие.

— Вы радовались переводу поближе к Москве? — спрашиваю Мальцева.

— Для меня не имело значения, где выполнять свой долг. Но служба в Сухановской тюрьме была намного тяжелей, чем на Соловках. Здесь, как мне объяснили, сидели особо опасные государственные преступники. На Соловках контингент был попроще. Главной задачей надзирателя в Сухановке было следить за тем, чтобы заключенный не покончил с собой. Ведь тюрьма была следственным изолятором. Одновременно здесь вели допросы 6—7 следователей с Лубянки. Допрашивали в основном по ночам. Редко кто из заключенных находился у нас больше, чем две недели, — такой был установлен официальный срок для получения от подследственного показаний.

— И сколько же узников одновременно могло содержаться в Сухановке?

— Не более ста пятидесяти человек.

Насчет побегов, кстати, могу сказать: такого не было ни разу. Тюрьму охраняли 70 человек и спецрота с наружной стороны. Заступая на дежурство, я получал от дежурного по тюрьме инструкции — какому заключенному из моего сектора разрешено спать, какому — нет. Обычно я обслуживал 8—10 камер с таким расчетом, чтобы через каждые полторы-две минуты снова заглядывать в исходную камеру. На ноги обували специальные сапоги на мягкой подошве, чтобы подойти к камере неслышно.

Узники содержались в бывших монашеских кельях — полтора на два метра. Среди них были и женщины. Одной из заключенных, по свидетельству П. В. Мальцева, была Полина Жемчужина, жена Молотова. Она содержалась не в камере, а непосредственно в кабинете следователя. «Даже мы, надзиратели, не могли к ней заглянуть в окошечко».

Был в тюрьме и еще один заключенный, которого назвал необычным даже привыкший ко всему лейтенант. О своей встрече с ним он вспоминает:

— Перед дежурством (а это было приблизительно летом 1939 года) мне дали особые инструкции: сейчас поведешь на допрос заключенного, держи его крепче и будь внимательней. Для меня такая инструкция — диво: мы всегда были собранны до предела. Захожу в камеру, а передо мной в арестантской одежде — Ежов Николай Иванович. Слышал я, что его перевели в наркомы речного транспорта, — и вдруг!.. Ну, думаю, ладно, нам удивляться не положено. И, надо вам сказать, не понравился он мне — щуплый, пришибленный. А мы ведь на его портреты разве что не молились. Гордились и тем, что это сам Николай Иванович основал нашу Сухановскую тюрьму.

Допрашивал Ежова сам Лаврентий Павлович Берия. Мне всегда казалось, что он любил нашу тюрьму. Приезжал по ночам. Ежов пробыл у нас несколько месяцев, увезли его доходягой. А Лаврентий Павлович продолжал приезжать и потом.

Для Берии в Сухановке был оборудован специальный кабинет, с прямым телефоном в Кремль. Здесь хозяин в случае надобности мог поспать, здесь постоянно проводил совещания со следователями и руководством тюрьмы. После войны частенько бывал здесь и министр МГБ Абакумов.

Когда началась война с Германией, Сухановка была эвакуирована. А приблизительно в конце сорок второго здесь стали содержать арестованных военных. П. В. Мальцев, как и его собратья по работе, числился в дивизии особого назначения войск НКВД.

Когда линия фронта отодвинулась на приличное расстояние от Москвы, Сухановка вновь приступила к «выполнению возложенной на нее миссии». Продолжая работу надзирателем, Петр Мальцев после войны решил «пойти в идеологические работники» — три года заочно учился в Институте марксизма-ленинизма при МК КПСС. Но партийным работником так и не стал. Уже при Хрущеве закончил трудовой путь на поприще культуры — завклубом Таганской тюрьмы.

А вот Яков Федорович Серов, живущий неподалеку, тоже в Видном, работал в Сухановской тюрьме секретарем партийной организации и руководил подготовкой личного состава тюрьмы. Подарил мне на память мандат делегата партийной конференции МГБ — на конференциях Я. Ф. Серов бывал постоянно. Лично знал Абакумова, Миронова, других руководителей репрессивного аппарата.

— Мы свой страшный долг перед народом выполнили. Нам такое довелось пережить... Я вот как партийный секретарь прорабатывал сотрудников даже за рюмку водки. А умер Сталин, мы все как один жутко пить начали, разрядились, что ли... Мыслимо ли дело: столько лет на пределе сил, страха, ненависти к врагам! Все время надо было быть начеку. Вот, помню, замполит наш не раз у меня в гостях бывал. И, чувствую, перерождается человек: говорит все больше о достатке, а не о долге. Передергивало меня от этого — мы-то с женой бедно жили. Я его разговоры передал.

— То есть вы сочли своим долгом сообщить куда следует, какую вредную агитацию ведет замполит тюрьмы?

— Да нет, в общем, меня спросили, и я честно рассказал. А уж судил не я, а трибунал. Все по закону. У нас в тюрьме беззакония не допускалось. Власть ведь была законная. И мы ее охраняли. Сейчас, конечно, многие репрессированные голос подавать стали, обижаются. А раньше-то молчали — ведь снова туда можно было попасть. Теперь сверху гласность спустили. Нас последними словами называют — палачи, мол. А я вам скажу, что во время войны заключенных в нашей тюрьме кормили блинами, а мы, персонал, ели похлебку из свекольной ботвы.

Серов не отрицал, что к подследственным применялось физическое воздействие, — из следственных кабинетов доносились, как выразился Яков Федорович, «сильные крики». А какие впечатления остались у него от узников?

— Сидели здесь культурные, умные люди. Не хулиганили. Не то, что уголовники — те и парашу охраннику на голову надеть могли.

Люди и в условиях Сухановки пытались сохранить достоинство, человеческий облик. А было отсюда всего два пути — на расстрел или на каторгу. Ни Мальцев, ни Серов не вспомнили ни одного случая, когда узник был бы освобожден.

Проводилось ли в Сухановской тюрьме массовое уничтожение людей? Мои собеседники это отрицали. Что ж, они свое мнение высказали — и о блинах, и о соблюдении законности.

К сожалению, мне не удалось отыскать ни одного сухановского узника, живущего ныне. Но, выясняя подробности об этом застенке, я встретился с подполковником МВД в отставке Ю. Н. Богомоловым. Вплоть до весны нынешнего года Юрий Николаевич работал комендантом Дома союзов. Ему довелось побывать летом 1958 года на территории уже бывшей Сухановской тюрьмы. Вот его рассказ.

«Я учился в Высшей школе МВД в Москве, и меня включили в состав группы, состоявшей в основном из преподавателей, которые отправлялись на экскурсию в „личную тюрьму Берии“ — так она именовалась в обиходе. Нас заверили, что на территории тюрьмы все сохранилось почти в том же виде, что и во время репрессий. Приехали. Мощные монастырские стены с деревянными вышками по углам. Вокруг — открытое пространство. Нас сопровождал человек, который давно работал в этой тюрьме в хозобслуге.

Спустились в подвал. Здесь находились шесть камер „темного“ карцера, куда не проникал даже лучик света. По словам „гида“, заключенные проводили здесь по многу дней. Меня поразили сырость и холод, от которых, по-моему, можно за день окочуриться.

Из подвала вел лифт на второй этаж, где располагался кабинет Берии. Поднялись туда. Вход в кабинет Берии был сделан в виде стенного шкафа. В кабинете — паркет на полу, на стенах — дубовые панели. Стол, крытый зеленым сукном.

Самое страшное было впереди: нас повели на место казней. Человек из хозобслуги показал на закопченную трубу между крестами монастырской церкви. „Через эту трубу вылетела не одна сотня контриков“.

В храме мы увидели такую картину. Пол выложен чугунными плитами. Напротив входа — печь с железными дверцами. Тут же — железные носилки с роликами.

Я не сразу заметил, что в четырех углах храма стояли высокие, в человеческий рост, изогнутые бронированные щиты с небольшими отверстиями на уровне глаз. Оказывается, жертву заводили в храм, вернее, в ту его часть, где располагался крематорий, и палили по ней с четырех сторон из наганов. Обычно человек не успевал даже сообразить, что он умирает. Затем подручные взваливали труп на носилки и отправляли его в печь, которая топилась мазутом. Убийства совершались только по ночам, когда дым из крематория не был виден окрестным жителям.

Тогда я был совершенно потрясен — настоящий концлагерь для соотечественников в нескольких верстах от Москвы. Я никогда не был верующим, но то, что душегубку разместили в церкви, не удосужившись даже снять кресты, показалось мне верхом кощунства».

Быть может, наступит время, когда будет полностью снят запрет с архивов, относящихся к периоду репрессий, и сегодняшние данные о Сухановке будут уточнены. А может быть, наоборот... Как знать, каким образом составлялись документы при проведении страшных сталинских обрядов? Насколько можно будет верить цифрам и фактам, в них зафиксированным? Память людская — самое надежное свидетельство.

Каким-то чудом на территории Сухановки сохранилось многое из того, что окружало заключенных в тридцатые — пятидесятые годы. Монастырские постройки принадлежат Учебному центру ГУВД Мособлисполкома. В храме — склады. Два тюремных корпуса переделываются под общежитие.

— Хотите попасть в кабинет Берии? — переспрашивают меня молодые строители. — Пошли, там у нас раздевалка.

Дубовые панели обиты картинками: девочки в разных позах. Но паркет еще крепок. В углу, где отдыхал Берия, спит черный кот.

В третьем тюремном корпусе, где тоже томились и умирали от пыток заключенные, — шум, веселые голоса. Здесь живет два десятка семей. В коридоре — тазы, какая-то посуда, детская коляска...

Эти люди не виноваты, что веселятся и ругаются, празднуют и спят там, где несколько десятилетий назад истязали невинных людей. Их положение объяснить просто: жить-то надо... Но поневоле думаешь о современных квартирах Серовых и Мальцевых.

Сейчас много пишут и говорят о строительстве мемориала жертвам сталинских репрессий. Собираются средства — многие люди хотят внести свою лепту в это благородное дело. Но вот что я думаю: не лучше ли на собранные средства построить нормальное жилье для сегодняшних обитателей сухановских казематов, а территорию монастыря превратить в памятник жертвам репрессий? То, что сохранилось, а сохранилось почти все, — это и есть скорбный памятник народному горю.

Думаю, современным исследователям под силу восстановить максимально точный облик сухановского застенка. В конце концов, живы бывшие работники тюрьмы. Быть может, удастся разыскать тех, кто уцелел, пройдя через сухановский ад.

Сегодня здесь кипят строительные работы. Это разрушается память.

Александр АННИН.