Я хорошо знал Жукова

В. Я. Архипов, письмо в редакцию, «Московский комсомолец», 9 сентября 1988, с. 4

...В годы, когда я познакомился с Георгием Константиновичем, он был серьезно болен, ослаблен болезнями, и было неловко задавать ему слишком много вопросов. Однако Георгий Константинович не был замкнутым человеком, он охотно беседовал и охотно отвечал на вопросы. Я, конечно, понимал, что передо мной гениальный человек, «сама история», и не мог удержаться от соблазна задать ему некоторые особенно интересующие меня вопросы.

В связи с этим считаю совершенно необходимым сообщить, что Георгий Константинович в разговоре со мной подробно останавливался на вопросе о репрессиях военных кадров в период, когда он служил в Белоруссии, и рассказал, как ему «чудом удалось спастись», к каким рискованным средствам он для этого прибег. Трудно допустить, что в своем труде он намеревался избежать этой темы. Похоже, что тов. Комолов считает, что эта тема Г. К. Жукова не интересовала. Это глубокое и вредное заблуждение.

Тов. Комолов абсолютно не касается темы, в каких тяжелых условиях создавался труд Г. К. Жукова. Редактор АПН Миркина написала и сообщила об этом во время своего выступления на читательской конференции в библиотеке Киевского района. Я на этой конференции присутствовал и выступал как очевидец последних лет жизни маршала. Тов. Миркина утверждала (и, видимо, так и было), что книга Г. К. Жукова создавалась в своеобразном «вакууме», что военные специалисты (редакторы) категорически отказались от технического участия в создании этой работы. Это было время невыносимой для Жукова Г. К. опалы (у меня есть много примеров этому), которая, конечно, сократила его век.

Поистине надо отличаться безбрежным «оптимизмом», а скорее наивностью, чтобы считать, что Г. К. Жуков писал книгу в нормальных условиях, что он смог отразить в ней, что хотел, что ему не навязывались чуждые и неправильные взгляды и точки зрения. Он, несомненно, находился под прессом, давлением извне, с самого «верха». Не к лицу тов. Комолову, учившемуся, если я не ошибаюсь, совместно со мной в таком солидном заведении, как экономический факультет МГУ, и прошедшему, как мне помнится, в дальнейшем, наверное, нелегкую школу заключенного, отличаться «идеализмом», нежеланием разобраться в весьма специфических условиях брежневской эпохи. Быть «наивным», заблуждаться даже в преклонном возрасте — право каждого, но зачем же вводить в заблуждение широкого советского читателя? Такой опыт, измерявшийся десятилетиями, у нас был, и мы им сыты по горло.

Странно, и, я бы сказал, кощунственно звучат слова т. Комолова о «тяжелых ошибках» Сталина. Тов. Комолов не владеет русской лексикой? Он не знает, как звучат слова для определения деяний Сталина! Так и хочется сказать: «Бедная, заблудшая овца тов. Сталин... а как ведь много хорошего сделал...».

По поводу Н. С. Хрущева. Несмотря на безграничную его вину перед Жуковым Г. К., маршал стремился сохранить объективность. Он сказал мне, что долгие годы он был в хороших отношениях с Н. С. Хрущевым, добавив: «А не знаю и не пойму, что с ним случилось в последние годы» (имелись в виду последние годы нахождения Н. С. Хрущева у власти после увольнения Жукова Г. К. в отставку). Активнейшая поддержка Г. К. Жуковым Н. С. Хрущева на знаменитом Пленуме ЦК в 1957 г. против сталинистов — лучшее отражение политических взглядов маршала, в том числе объективно и к Брежневу, бывшему, несомненно, одним из них. То, что эти взгляды, так ярко и незабываемо проявившиеся на указанном Пленуме, не нашли отражения в книге маршала, исключительно симптоматично и указывает на те рамки «свободы», которые для него были установлены.

Складывается, между прочим, впечатление, что т. Комолов хочет обратить на себя внимание читательской публики. Это его дело и его право. Безгранично жаль, что не у кого теперь спросить, какова была его действительная роль в истории с книгой и так ли уж она была важна и безупречна.

С искренним уважением,
В. Я. АРХИПОВ,
профессор, доктор экономических наук, сотрудник АН СССР.