Записка Н.И. Ежова И.В. Сталину о необходимости проверки обстоятельств смерти А. Барбюса. 20 марта 1938 г.

20 марта 1938 г.

тов. СТАЛИНУ

тов. МОЛОТОВУ

Направляю копию письма А. Курелла.

НАРОДНЫЙ КОМИССАР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА ССР

ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КОМИССАР ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ

ЕЖОВ

Перевод с немецкого

К вопросу о смерти Анри Барбюса

Я думаю, что в свете процесса Бухарина—Рыкова не у меня одного появилась мысль, что смерть Анри Барбюса не случайна. Однако считаю нужным указать на некоторые известные обстоятельства, которые мне известны как ближайшему сотруднику и другу Барбюса за последние годы и которые дают право предполагать возможность, что Барбюс также стал жертвой преступления.

1. Внешние обстоятельства смерти Барбюса совпадают с обстоятельствами смерти Горького. Барбюс тогда выехал в Москву в особо хорошем состоянии здоровья. Воспаление легких в 1935 г. он тогда перенес легко. В то время, когда я почти ежедневно бывал с ним — он был особенно бодрым.

2. К Барбюсу относится в точности то же, что указано в обвинительном акте о враждебности троцкистов и Троцкого лично по отношению к Горькому и,

а) после Амстердамского конгресса Троцкий и его печать особенно вели зловредную травлю против Барбюса лично;

б) агент Пятницкого — Карольский позволяет себе во время подготовки антифашистского мирового конгресса (1933 г.) в Копенгагене безобразные выпады против Барбюса;

в) французские троцкисты были особенно озлоблены против Барбюса, так как он в сентябре месяце 1933 г. поручил мне произвести чистку редакции «Монд» от троцкистов и полутроцкистов (что я и сделал). Их ненависть усилилась особенно, т.к. эти люди до Амстердамского конгресса продолжительное время пытались завербовать Барбюса на свою сторону.

3. Летом—осенью 1933 г. появилась особенно сильная ненависть против Барбюса у Пятницкого и Кнорина. Я знаю подробно все причины до мелочей, могу говорить о них лишь с особого разрешения, т.к. это касается секретнейших дел Коминтерна и даже выходят за эти рамки.

Необходимо также еще установить, кто из кремлевских врачей лечил Барбюса.

Альфред КУРЕЛЛА

8.03.38 г.

ЦА ФСБ. Ф. 3. Оп. 5. Д. 44. Л. 257—260. Заверенная копия.

Спецсообщение Н.И. Ежова и Л.П. Берия И.В. Сталину об арестах жен изменников родины. 15 октября 1938 г.

15 октября 1938 г.

Совершенно секретно

СЕКРЕТАРЮ ЦК ВКП(б) тов. СТАЛИНУ

По предложению НКВД СССР 5 июля 1937 года ЦК ВКП(б) принял решение о репрессировании жен изобличенных изменников родины, право-троцкистских шпионов.

На основе этого решения НКВД СССР издал приказ за № 00486 от 15 августа 1937 года, предусматривающий арест жен изменников родины, членов право-троцкистских шпионско-диверсионных организаций, осужденных военной коллегией и военным трибуналами по первой и второй категории, начиная с 1 августа 1936 г. В дальнейшем предлагалось арест жен изменников родины производить одновременно с мужьями, согласно разработанного порядка. Арестованные жены затем подвергались заключению в исправительный трудовой лагерь, высылке на срок от 5 до 8 лет и т.д.

За истекший период по неполным данным репрессировано свыше 18000 жен арестованных предателей, в том числе по Москве свыше 3000 и по Ленинграду около 1500.

В дальнейшем считаем целесообразным репрессировать не всех жен осужденных изменников родины правотроцкистких шпионов, а только тех из них:

а) которые были в курсе или содействовали контрреволюционной работе своих мужей;

б) в отношении которых органы НКВД располагают данными об их антисоветских настроениях и высказываниях и которые могут быть рассматриваемы как политически сомнительные и социально-опасные элементы.

Нами намечаются мероприятия по усилению агентурного освещения настроений связей, и пр. жен и других членов семей репрессированных врагов народа. Просим Ваших указаний.[1]

Народный комиссар внутренних дел СССР ЕЖОВ

Начальник Главного управления госбезопасности БЕРИЯ

АП РФ. Ф. 3. Оп. 24. Д. 366. Л. 78—79. Подлинник. Машинопись.

Примечания

1. На втором листе имеется рукописная помета: «Т-щам Ежову и Берия. Правильно. И. Сталин». ↩

Письмо Н.И. Ежова в Политбюро ЦК ВКП(б) И.В. Сталину. 23 ноября 1938 г.

[23 ноября 1938 г.]

Совершенно секретно

В ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б) тов. СТАЛИНУ

Прошу ЦК ВКП(б) освободить меня от работы Наркома Внутренних Дел СССР по следующим мотивам:

1. При обсуждении на Политбюро 19-го ноября 1938 г.[1] заявления начальника УНКВД Ивановской области т. Журавлева целиком подтвердились изложенные в нем факты. Главное, за что я несу ответственность — это то, что т. Журавлев, как это видно из заявления, сигнализировал мне о подозрительном поведении Литвина, Радзивиловского и других ответственных работников НКВД, которые пытались замять дела некоторых врагов народа, будучи сами связаны с ними по заговорщической антисоветской деятельности.

В частности, особо серьезной была записка т. Журавлева о подозрительном поведении Литвина, всячески тормозившего разоблачение Постышева, с которым он сам был связан по заговорщической работе.

Ясно, что если бы я проявил должное большевистское внимание и остроту к сигналам т. Журавлева, враг народа Литвин и другие мерзавцы были бы разоблачены давным-давно и не занимали бы ответственнейших постов в НКВД.

2. В связи с обсуждением записки т. Журавлева на заседании Политбюро были вскрыты и другие, совершенно нетерпимые недостатки в оперативной работе органов НКВД.

Главный рычаг разведки — агентурно-осведомительная работа оказалась поставленной из рук вон плохо. Иностранную разведку, по существу, придется создавать заново, так как ИНО было засорено шпионами, многие из которых были резидентами за границей и работали с подставленной иностранными резидентами агентурой.

Следственная работа также страдает рядом крупнейших недостатков. Главное же здесь в том, что следствие с наиболее важными арестованными во многих случаях вели не разоблаченные еще заговорщики из НКВД, которым удавалось таким образом не давать разворота делу вообще, тушить его в самом начале и, что важнее всего, — скрывать своих соучастников по заговору из работников ЧК.

Наиболее запущенным участком в НКВД оказались кадры. Вместо того, чтобы учитывать, что заговорщикам из НКВД и связанным с ними иностранным разведкам за десяток лет минимум удалось завербовать не только верхушку ЧК, но и среднее звено, а часто и низовых работников, я успокоился на том, что разгромил верхушку и часть наиболее скомпрометированных работников среднего звена. Многие из вновь выдвинутых, как теперь выясняется, также являются шпиками и заговорщиками.

Ясно, что за все это я должен нести ответственность.

3. Наиболее серьезным упущением с моей стороны является выяснившаяся обстановка в отделе охраны членов ЦК и Политбюро.

Во-первых, там осталось значительное количество неразоблаченных заговорщиков и просто грязных людей от Паукера.

Во-вторых, заменивший Паукера, застрелившийся впоследствии Курский, и сейчас арестованный Дагин также оказались заговорщиками и насадили в охрану немалое количество своих людей. Последним двум начальникам охраны я верил как честным людям. Ошибся и за это должен нести ответственность.

Не касаясь целого ряда других недостатков, — таково общее состояние оперативно-чекистской работы в Наркомате.

Не касаясь ряда объективных фактов, которые в лучшем случае могут кое-чем объяснить плохую работу, я хочу остановиться только на моей персональной вине как руководителя Наркомата.

Во-первых: Совершенно очевидно, что я не справился с работой такого огромного и ответственного Наркомата, не охватил всей суммы сложнейшей разведывательной работы.

Вина моя в том, что я вовремя не поставил этот вопрос во всей остроте, по-большевистски, перед ЦК ВКП(б).

Во-вторых: Вина моя в том, что, видя ряд крупнейших недостатков в работе, больше того, даже критикуя эти недостатки у себя в Наркомате, я одновременно не ставил этих вопросов перед ЦК ВКП(б). Довольствуясь отдельными успехами, замазывая недостатки, барахтался один, пытаясь выправить дело. Выправлялось туго, — тогда нервничал.

В-третьих: Вина моя в том, что я часто делячески подходил к расстановке кадров. Во многих случаях, политически не доверяя работнику, затягивал вопрос с его арестом, выжидал, пока подберут другого. По этим же деляческим мотивам во многих работниках ошибся, рекомендовал на ответственные посты, и они разоблачены сейчас как шпионы.

В-четвертых: Вина моя в том, что я проявил совершенно недопустимую для чекиста беспечность в деле решительной очистки отдела охраны членов ЦК и Политбюро. В особенности эта беспечность непростительна в деле затяжки ареста заговорщиков по Кремлю (Брюханов и др.).

В-пятых: Вина моя в том, что, сомневаясь в политической честности таких людей, как бывший нач. УНКВД ДВК предатель Люшков и последнее время Наркомвнудел Украинской ССР предатель Успенский, не принял достаточных мер чекистской предупредительности и тем самым дал возможность Люшкову скрыться в Японию и Успенскому пока неизвестно куда, и розыски которого продолжаются.

Все это вместе взятое делает совершенно невозможным мою дальнейшую работу в НКВД.

Еще раз прошу освободить меня от работы Наркома Внутренних Дел СССР.

Несмотря на все эти большие недостатки и промахи в моей работе, должен сказать, что при повседневном руководстве ЦК—НКВД погромил врагов здорово.

Даю большевистское слово и обязательство перед ЦК ВКП(б) и перед тов. Сталиным учесть все эти уроки в своей дальнейшей работе, учесть свои ошибки, исправиться и на любом участке, где ЦК сочтет необходимым меня использовать, — оправдать доверие ЦК.

ЕЖОВ

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 1003. Л. 82—84. Копия. Машинопись.

Примечания

1. «19 ноября 1938 г.» - эта дата указана в источнике. ↩

Заявление Н. И. Ежова И. В. Сталину о своих ошибках. 23 ноября 1938 г.

Не ранее 23 ноября 1938 г.[1]

Дорогой тов. Сталин!

23-го ноября после разговоров с Вами и с т.т. Молотовым и Ворошиловым я ушел еще более расстроенным. Мне не удалось в сколь нибудь связной форме изложить и мои настроения и мои грехи перед ЦК, перед Вами. Получилось нескладно. Вместо облегчения еще более тяжелый осадок недосказанного, недоговоренного. Чувство, что недоверие, которое совершенно законно возникло у Вас против меня, не рассеялось, а может быть стало даже большим. Решил поэтому написать. Когда пишешь, получается продуманнее и систематичнее.

1. О настроениях. Они в основном определялись следующими причинами:

а). После назначения меня в Н[ар]комвод в апреле месяце 1938г., я целиком окунулся в работу Наркомата. Началась навигация при полном провале зимнего судоремонта, (к началу навигации вышло не более 40% судов, многие из них становились на повторный ремонт) — все это заставило меня отдавать почти все время Наркомводу. Во всяком случае, с 13-го апреля ровно два месяца я почти не ходил в НКВД. Через месяц я уже почувствовал нелады в работе НКВД. Все поплыло самотеком и в особенности следствие. Фриновский никогда не был полноценным замом, а здесь это сказалось вовсю. Я этого не скрывал и перед ним. Говорил в глаза. Заставлял заниматься всеми делами Наркомата, а не только ГУГБ. Практически из этого ничего не вышло. Помнится, я говорил об этом с Молотовим, однажды при Вашем очередном звонке ко мне в кабинет — говорил Вам.

Особенно, однако, чувствовалось тогда, что аппарат НКВД еще не дочищен. Я об этом также не однажды говорил Фриновскому. Просил его заняться чисткой. Просил без конца у Маленкова человека на кадры. Фриновский чистку оттягивал тоже ссылкой на отсутствие проверенного кадровика и ждал его прихода. Однажды раздраженно в присутствии многих, и Фриновского в том числе, я потребовал личные дела сотрудников тогдашнего 4-го отдела чтобы заняться этим самому. Конечно, из этого ничего не вышло. Опять запарился во множестве текущих дел, а личные дела сотрудников продолжали лежать. Должен для справедливости сказать, что кое что я и в это время подчищал и подчищал немало. Однако за следствием не следил, а оно оказалось в руках предателей.

Все это перегружало и без того перегруженную нервную систему. Стал нервничать, хватался за все и ничего не доводил до конца. Чувствовал, что Вы недовольны работой Наркомата. Это еще ухудшало настроение.

Казалось, что надо идти в ЦК и просить помощи. У меня не хватило большевистского мужества это сделать. Думал выкручусь сам.

б). Решающим был момент бегства Люшкова. Я буквально сходил с ума. Вызвал Фриновского и предложил вместе поехать докладывать Вам. Один был не в силах. Тогда же Фриновскому я сказал, ну теперь нас крепко накажут.

Это был настоль очевидный и большой провал разведки, что за такие дела естественно по головке не гладят. Это одновременно говорило и о том, что в аппарате НКВД продолжают сидеть предатели. Я понимал, что у Вас должно создаться настороженное отношение к работе НКВД. Оно так и было. Я это чувствовал все время. Естественно, что это еще больше ухудшало настроения. Иногда я стал выпивать. На этой почве появилась ртуть. Это еще хуже сказалось на физическом состоянии.

Вместо того, чтобы пойти к Вам и по честному рассказать все, по большевистски поставить вопрос, что работать не в состоянии, что нужна помощь, я опять отмалчивался, а дело от этого страдало.

в). Затем начались дела с моим аппаратом (Цесарский, Рыжова и др.) и, наконец, семейные дела. По совести Вам скажу т. Сталин, что дела с Цесарским и Рыжовой я считал тогда происками нечестных людей. Думал даже так, что бьют по людям которые со мной пришли в ЧК, только для того чтобы ударить по мне. Считал, что хотят взять реванш за тот разгром который я учинил, плохо-ли хорошо, вражеским кадрам в ЧК и вне его.

Перебирая отдельные факты я их обобщал и делал вывод, что ведется какая то организованная линия на мою дискредитацию, через это чтобы опорочить так или иначе людей которым я доверял.

Даже к этому прибавлялось ряд фактов, где я прямо подозревал попытку дискредитировать меня через мою родню. Несколько месяцев тому назад, я например, случайно узнаю, что в наружной разведке работает мой племянник. Сам он портной, до этого работал на фабрике, неграмотный и никак не подходит к этой работе. Распорядился выгнать его с работы. Недавно узнал, что он получил в ЧК квартиру. Как мне говорят, его специально вызывал Заковский и всячески устраивал ему все удобства. До недавнего времени комендантом в одном из наших объектов работал брат. Характеристика его Вам известна. Я о нем рассказывал в связи арестом Воловича. Это полууголовный элемент в прошлом. Никакой связи я с ним не поддерживаю с детства. Просил несколько раз Фриновского вышибить его с работы и дал ему характеристику этого человека. Он все время тянул, обещал вызвать переговорить, не торопиться. Недавно узнаю, оказывается и этот успел получить квартиру. Подозревал, что это не простое подхалимство, тем более что многие из этих «подхалимов» знали мое отношение к такого рода делам. Наконец семейные дела. Вы об них знаете.

Во всем этом я оказался не прав. Переживал очень и очень тяжело. Мне всегда казалось, что я знаю, чувствую людей. Это самый пожалуй тяжелый для меня вывод,— что я их знал плохо. Я никогда не предполагал глубины подлости до которой могут дойти все эти люди.

Переживаю и сейчас тяжело. Товарищи с которыми дружил и которые, показалось мне неплохо ко мне относятся, вдруг все отвернулись словно от чумного, даже поговорить не хотят.

Все это конечно сказывалось на настроениях и сказывается, хотя в другой форме сейчас.

г) Переживал и назначение в замы т. Берия. Видел в этом элемент недоверия к себе, однако думал все пройдет. Искренне считал и считаю его крупным работником я полагал, что он может занять пост наркома. Думал, что его назначение, — подготовка моего освобождения.

д) Наконец (я так думаю), не малую роль во всем этом сыграло мое физическое состояние. За два последних года напряженной, нервной работы, в сильной степени напрягли всю нервную систему. Обострились все восприятия, появилась мнительность.

Вот пожалуй все о причинах настроений. Во всем виноват я и только я.

2. О моих грехах перед ЦК ВКП(б) и перед Вами тов. Сталин. а) Я уже говорил Вам, что еще задолго до назначения т. Берия у некоторых людей в аппарате и главным образом у Фриновского были предубежденные отношения к Грузинским делам по линии ЧК.

Трудно припомнить все факты (их много), однако я чувствовал это очень часто. Пожалуй, я не ошибусь если скажу, что у Фриновского это обострилось после известных показаний Сефа, о которых он узнал от Багирова. Первое время я думал, что это просто известная ведомственная ревность, поскольку Грузинский ЧК не всегда соблюдал служебную субординацию. Затем я стал думать и даже спрашивал у Фриновского, не были ли плохими его личные взаимоотношения с Гоглидзе в бытность Фриновского в Грузии. Казалось и это отпало. Однако критическое отношение не исчезало. Фриновский, например, мне очень часто говорил: «ну все кто работал когда-либо в Закавказье обязательно пройдут по каким-либо показаниям в Грузии, линуют там дела» и т. д.

С назначением т. Берия эти настроения Фриновского, как нельзя лучше совпали с моими. В первый же день его приезда из ДВК сразу заговорили о Берия (он еще тогда не знал о назначении). Видя мое минорное отношение к назначению он довольно откровенно разговорился о моей будущей плохой жизни от Берия. Затем эти разговоры в разное время с некоторыми перерывами продолжались вплоть до последнего времени (последняя встреча с Фриновским во время ноябрьских праздников). Прямо говорю, что эти разговоры приняли недопустимую форму демонстрации против т. Берия.

Коротко вся суть разговоров сводилась (суммируя все) к следующему: 1) с Берия я не сработаюсь; 2) будут два управления; 3) необъективно будет информироваться ЦК и т. Сталин; 4) недостатки буду возводиться в систему; 5) не побрезгует любыми средствами, чтобы достигнуть намеченной цели.

В качестве причин приводил примеры: у т. Берия властный характер. Не потерпит подчиненности. Не простит, что Буду Мдивани «раскололи» в Москве, а не Тифлисе. Не простит разгрома Армении поскольку это не по его инициативе, — не простит Магабели, не простит Горячева. Советовал держать крепко вожжи в руках. Не давать садиться на голову. Не хандрить, а взяться крепко за аппарат чтобы он не двоил между т. Берия и мной. Не допускать людей т. Берия в аппарат.

Я всю эту мразь выслушивал с сочувствием. Советовался, что делать. В частности советовался показать ли Вам известные уже о т. Берия архивные документы.

Касаясь дел Грузии говорил он также и следующее: ошибка, что я не послушал его и вовремя не проконтролировал Грузию. Допустил много вольностей для Грузии. Подозрительно, что т. Берия хочет уничтожить всех чекистов когда-либо работавших в Грузии. Говорил, что все свое самое близкое окружение т. Берия перестрелял. Он должен за это окружение отвечать.

Словом накачивал крепко. Я, в свою очередь, не только слушал, но во многом соглашался и говорил ему [о] плохом отношении т. Берия к Фриновскому.

В результате всего этого сволочного своего поведения я наделал массу совершено непростительных глупостей. Они выражались в следующем: а) всякое справедливое критическое замечание т. Берия в работе аппарата, я считал необъективным; б) мне казалось что т. Берия недоучитывает обстановку в которой мне пришлось вести работу и недоучитывал, что работа все же проделана большая; в) мне казалось, что т. Берия оттирает меня от работы ГУГБ; г) мне казалось что, т. Берия недостаточно объективен в информации ЦК; и наконец, д) что все это направлено персонально против меня[3].

РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1 Д. 265 Л. 16-26-об. Подлинник.

Примечания

1. Датируется по содержанию. ↩
2. Дата и подпись в документе отсутствуют. Экземпляр письма, отправленный Сталину, в архивах не обнаружен. Письмо могло быть отправлено 27 ноября 1938 г. — этой датой помечена имеющаяся в деле расписка Поскребышева о получении от Ежова пакета для Сталина (РГАСПИ. Ф. 671. Оп. 1 Д. 265 Л. 71). ↩